Елена Аушева

Переводные книги хороши тем, что им можно дать второе название. Зачем? Самое лучшее объяснение, которое я нахожу, – указать читателю на еще один смысл, спрятанный между строк. Так, оригинальное название романа Эриха Марии Ремарка «Жизнь взаймы» – Der Himmel kennt keine Günstlinge, что переводится как «Небо не знает любимчиков». Смысл этого названия, с одной стороны, ясен и прост, а с другой – в нем скрыт страх неотвратимости будущего. Но если б русский перевод оказался таким дословным, у меня было бы меньше шансов познакомиться с этим пронзительно-щемящим произведением: книг о предопределенности человеческой судьбы и тяготах земной жизни написано предостаточно, чего же нового поведает мне Ремарк?

Немного запутанное вступление, но разве оно может быть иным, если перед нами экзистенциальный роман о смысле жизни, о смерти, о любви, о скоротечности времени, о выборе человеком своего пути?
Молодая бельгийка Лилиан ослепительно прекрасна, как прекрасны все главные героини у Ремарка; ей всего двадцать четыре года, но она обречена на скорую гибель. Туберкулез, «наследство» военных лет, делает ее существование кошмаром, ежеминутно напоминая о том, что каждый день может стать последним. Девушка решает уехать из санатория «Монтана», спрятанного в горах Швейцарии, из этой клетки, чтобы почувствовать жизнь. Мечту Лилиан – вдохнуть воздух полной грудью (в случае девушки это не красивая фигура речи, а реальность) – помогает осуществить «беспечный ездок» Клерфэ.

Гонщик, как и Лилиан, обречен. Он знает, что рано или поздно не справится с управлением или «при скорости двести километров… может лопнуть покрышка переднего колеса». Впрочем, Клерфэ может бросить свою рискованную профессию, но этого не делает: гонка становится смыслом его существования, за гранью которой таится смертельная пустота.

Между героями завязывается роман, в чем Лилиан и Клерфэ поначалу не признаются ни друг другу, ни самим себе. Девушка стремится каждый миг, взятый взаймы у смерти, наполнить красками, звуками, гастрономическими вкусами. Перед нами мелькает калейдоскоп событий, городов: Париж, Рим, Монте-Карло, Венеция. Лилиан торопится, она заказывает дорогие платья, пробует изысканные деликатесы, пьет коллекционные вина, не считает деньги, не думает о том, что же будет после этих роскошеств: на это у нее попросту нет времени. Бунтующая, взбалмошная, непоследовательная в своих поступках девушка с легкостью покоряет сердца мужчин. Однако она ускользает и от них, и даже от Клерфэ, который готов связать с ней жизнь и предлагает стать его женой. Впрочем, уехать от жениха Лилиан не успевает. «Заем», выданный Клерфэ, внезапно заканчивается, смерть требует его назад с процентами: гонщик погибает во время очередного заезда.

Лилиан, боящаяся одиночества и смерти, отгораживающаяся от них по ночам платьями, развешенными по комнате, возвращается в санаторий. К единственному человеку, который, как оказалось, понимает ее – к Борису Волкову. До последнего момента хочется верить, что в этой безжалостной системе может произойти сбой, кредит обнулится, Лилиан вернется из санатория победительницей. Но финал произведения таков, каким он должен быть: Небо не знает любимчиков.

Роман Ремарка располагает к длительным размышлениям после его прочтения. Так произошло и со мной; нечто, что считывается на поверхности, а понимается в глубине, на что я не обратила внимания, требовало перечитать книгу и найти ответы.

В «Жизни взаймы» много символов, которые еще только предстоит понять. Так, например, символично имя главной героини: с одной стороны, оно происходит от слова «лилия», а с другой – очень похоже на Лилит, что делает девушку одновременно и невинно-светлой (как ее воспринимают окружающие), и несущей смерть (в самой себе, что она понимает). Клерфэ, сам того не зная, дарит Лилиан цветы, украшавшие гроб ее подруги, будто тем самым передавая эстафету смерти. И, наконец, небо синее, «как цветы горечанки». Значит ли это, что небо Швейцарии словно лекарство для Лилиан (горечанкой еще в Древнем Риме лечили легочные заболевания) или что горечанка на языке цветочного этикета означает «победа более достойного»? Остается только догадываться.

В том и заключается сила настоящего произведения искусства: оно не отпускает даже по истечении времени.
Книгу можно взять почитать в отделе обслуживания, 1-й этаж.

Писатель и поэт Владимир Александрович Квашнин вошел в мир литературы уверенно и смело, миновав ученический период, характерный для начинающих авторов.

В сборнике стихотворений и рассказов «Коготь Манараги» слышится голос зрелого, состоявшегося автора, прослеживается четкий узнаваемый почерк. Поэтика родной земли, звучащая в каждом произведении, кажется, дана Квашнину от рождения, усилена за время работы охотоведом, произрастает из народной традиции отождествления природы с внутренним эмоциональным состоянием человека.

Сопоставление мира природы и мира человека в творчестве автора восходит к параллелизму народных песен, отображается через тесное переплетение жизненного опыта, любви к своей земле, чувства корней своего народа, его многовековых традиций. В произведениях Владимира Квашнина нет неточных интонаций: описания природы, по-есенински красочные и по-рубцовски певучие, сменяются философскими размышлениями о недолгом веке человека и его предназначении, соседствуют с дидактическими выводами в лучших традициях Толстого и Ушинского, перемежаются болезненными риторическими вопросами – и в такие моменты эмоциональный накал восходит к патетике. Однако разговор на вечные темы не выглядит пафосным, «сверху вниз», не вступает в острую полемику с основным, по-человечески простым и понятным всем мотивом повествования.

В произведении «Богом целованный» автор использует речь сказителя, тем самым превращаясь и в мудрого хранителя простых охотничьих историй, и в летописца родной земли, доносящего свою истину через народную речь: красивую, плавную, музыкальную. Недаром этот рассказ Квашнин называет сказом, точно попадая в жанровую и содержательную составляющую повествования. Жанр выбран не случайно: в нем сочетаются былинная простота восприятия, душевность и близость к земле, к главному герою. Оживают предметы: избушка общается с охотником, которого она не видела целый год, как мать с сыном. «…А она – поскрипывает, потрескивает, вздыхает, словно жалуется, да слезы по стеклу оконному в три ручья льет, вот как оба-то за год пососкучились…» Горькие раздумья Романа о тайге, о егерской службе, о произволе горе-охотников, вооруженных до зубов, – это раздумья самого писателя, болеющего душой за родную землю. Читатель ощущает единение героев произведения и автора не только с природой, но и с Богом, с высшими силами: образ ангела-хранителя, сидящего на плече у охотника, сложенными крыльями делающего отметины у его следов, в сказе воспринимается гармоничным и естественным, является отображением внутреннего мира Романа.

Герой рассказов Владимира Квашнина, лирический герой стихотворений на любую беду реагирует болью и желанием исправить ситуацию, будь то произвол корыстных охотников, истребляющих животных ради безумного азарта, жестокость браконьеров, не знающих и не понимающих законов тайги, а живущих по законам каменных джунглей, или разорение стаями волков стада оленей.

Взаимодействие героев с природой не механическое. Оно проходит через внутреннее переживание, через сердечную боль, если речь идет об утратах, через радость и умиротворение, когда в мире царят покой и гармония.

Человек в рассказах Владимира Квашнина – смелый, отважный, решительный и в то же время обладающий симпатией ко всему живому. Он не царь природы («У маленькой, тонюсенькой былинки / За всех царей прощения прошу»), не потребитель, не гость – он часть планеты, активный участник мироздания. Поэтому, наверное, даже страшные и свирепые враги, какими являются волки, – это достойные противники, к которым люди испытывают жалость, симпатию и уважение. Так, в рассказе «Каленые ветра» опытные охотники, спасающие оленей от стаи голодных волков, восхищаются их умом, волей к жизни, несгибаемостью, чувствуют тоску одинокой волчицы, у которой они забрали всю стаю.

Созвучна эта печаль с горечью старика-ханты, лишившегося родной земли, а с ней – детей и будущего, когда родные угодья стали местом нефтедобычи. Страшно выглядит сам процесс освоения недр: «А в километре от чума, присосавшись к земле, словно клопы на теле тундры, нефтяные качалки каплю за каплей высасывали кровь Югорской земли».

Проза Квашнина глубоко лирична, а поэзия содержательна: каждое стихотворение – это новелла, рассказ о каком-то маленьком событии и обо всем мире сразу. Творчеству Владимира Александровича присуща метафоричность, и это не писательский прием, а естественная жизнь и чувства, способ мышления автора. «Зорька мокрые туманы / Поразвесила сушить», «оранжевый диск заходящего солнца, зацепившись за каменный коготь Манараги, уже стыло высинил восточные склоны гор», «Вышивает заря / Красной нитью по шелку тумана» – образы расцветают от стихотворения к сказу, от сказа к стихотворной истории.

Знакомство с произведениями Владимира Квашнина – это открытие заново родной земли, прекрасной в своей простоте и скромности. Каждый читатель видит в финальных строках стихотворения «Родина» себя:

«И смотрю я в небесный родник,
И молчу… и от радости плачу».

Первая мысль, которая возникает после прочтения романа Александра Гриневского «Кыш, пернатые!»: как можно охарактеризовать это необычное произведение? Сам автор – враг классификаций и жанровых определений. Гриневский считает, что любая книга либо вызывает интерес у читателя, либо нет, а навешивание ярлыков не сделает роман ярче и понятнее. Но, в конечном счете, цель любого писателя – зацепить читателя, бороться за его внимание, так что Александр Гриневский, на мой взгляд, немного лукавит. Говоря о книге как о не вписывающейся в имеющиеся каноны, он тем самым выделяет ее из ряда других. И, конечно, автор прекрасно знает, что, выводя роман за прокрустово ложе жанровых условностей, он получает нечто поистине уникальное или, наоборот, совершенно вторичное, эклектичное, как пестрое лоскутное одеяло из обрывков сюжетных линий и идей.

Попробуем понять: так ли оригинален и нов роман «Кыш, пернатые!»? А если и уникален, то в чем? Попытаемся разобраться в загадках, которые щедро рассыпал на страницах книги писатель, погрузимся в повествование как можно глубже, вернее, взлетим выше, если следовать логике и лексике произведения.

Человек. Полет. Небо.

Триединство противоположностей, вечное, как сама жизнь. Кто был первым из смертных, рискнувших устремиться в небесную бездну, преодолевших земное людское предназначение? Икар и Дедал? Одного из них ждало немедленное воздаяние за дерзость, неотвратимая и неминуемая смерть. В литературе достаточно найдется крылатых существ в обличии людском, а также демоническом и ангельском, но всех объединяет одно: крылья даны им как дополнительная возможность к привычному существованию.

Герои Гриневского наделены крыльями, но лишены рук. Подобная героиня – крылатая, но безрукая – описана нидерландской писательницей Йоке ван Леувен в метафорической сказке «Пип!». Но, кроме внешнего сходства героев, ничего общего в этих произведениях мы не найдем. Девочка-птичка Птишка прекрасно существует, несмотря на уникальную физиологию, дарит приемным родителям любовь и внутренний полет и, сделав их духовно богаче, выполнив миссию, покидает их. «Пернатые» же Гриневского, открыто называющие себя инвалидами, уезжают в поисках земли обетованной – Монголии – из-за невозможности находиться более со своими родными: истощено их терпение, они измучены физически. Крылья – это дар, который оборачивается проклятием. Подобный сюжет о проклятых дарах широко распространен в мировой литературе: он встречается в фольклоре («Подарки феи», «Спящая красавица»), в «Фаусте» И. Гете, в «Портрете Дориана Грея» О. Уайльда. Однако герои романа «Кыш, пернатые!» ничего не просили, сделок не совершали, желаний не загадывали. За что им это? И зачем?

Крылатость – безумный дар или тяжкий крест?

С одной стороны, крылья дарят людям новые возможности, а с другой, по меркам общества, да и по собственным ощущениям, – это инвалидность и неспособность жить не только в человеческом мире, но и в дикой природе. Персонажи, которые остались со своими родными, стали им обузой. Те, что решили жить «на воле», являются пародией на животный мир, а не его частью. Существовать в качестве подопытных кроликов герои не согласны, да и наука бессильна что-либо прояснить.

БЕССИЛИЕ.

Вот, пожалуй, ключевое слово, определяющее нерв этого романа. Уныло-тоскливое состояние обреченности передается от персонажей читателям и закрепляется авторитетным мнением автора (о роли его в этом романе поговорим чуть позже).

У «пернатых» нет силы духа, нет силы веры, нет настоящей любви и дружбы, и по мере того, как крылья дарят крепнущую силу физическую, внутренний стержень людей-птиц подтачивают сомнения, уныние и бесцельность существования.

За что они обречены ощущать на себе последствия «подарка», исковеркавшего им жизнь? Это только один из множества вопросов, которыми плотно начинен роман. Автор не дает ответа читателю, предлагает ему самостоятельно потрудиться над той или иной версией.

И многочисленные аллюзии к знакомым сюжетам и образам, и открытые вопросы, давно ставшие риторическими, дают мне основание предположить, что перед нами особый жанр, который я достаточно вольно назвала романом-оксюмороном. Оксюморон выступает в произведении не в качестве стилистического средства, а как основа композиции и проблематики. Здесь постоянно сталкиваются противоположные понятия и наши представления о мире, тем самым рождая новые смыслы, которые раскрываются с каждой последующей сценой. Пояснять, что здесь происходит, а тем более отвечать на вопросы, значит разрушить понимание происходящего – настолько неуловимого, что его не всегда можно облечь в слова.

Так что же представляет собой роман-оксюморон? Это перелицованное пальто старого мира, выпотрошенное сознание современного человека без внутреннего стержня, без убеждений и стремлений, без настоящих чувств и мечтаний.

Александр Гриневский соединяет несоединимое, разрушая укоренившееся восприятие жизни.

Читаем эпиграф:

«Нас бьют, мы летаем
От боли все выше»

Пара строк привычно пробуждает в памяти музыку популярной песни, но звука мы не слышим, а… видим буквы граффити в Ростокино. После обмана органов чувств начинаешь ощущать легкую дезориентацию во времени и пространстве, и это только начало.

Внезапное преображение героев заставляет вспомнить еще одно произведение – «Превращение» Ф. Кафки. Автор, впрочем, всячески отказывается проводить какие бы то ни было параллели между двумя произведениями. «Превращение» представляет собой сплав реальности и сюрреалистичности, фантастики. Роман же Гриневского реалистичен, несмотря на фантастическое допущение. Подробное описание многих физиологических процессов делают материю произведения жесткой и грубо-вещественной, той же цели служит и обсценная лексика, тем самым подчеркивается духовная пустота, внутренний вакуум персонажей романа.

К ним трудно проникнуться симпатией. Одни ничем не примечательны, как Валя, скучный таксист. Другие, хотя и обладают харизмой, способностью притягивать к себе людей, при более близком знакомстве оказываются обыкновенными подлецами: Ванька готов увести жену у приятеля на